Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

за великого государя всегда Бога молил, теперь молю и напредки молить должен. Ино как поволит великий государь, а я апостольскому и святых отец преданию последую, а что Никон в новых книгах наблевал, и той его блевотины я отметаюсь: новоисправленных печатных книг, без свидетельства с древними хартейными, слушать и тремя персты крест на себе воображать сумнительно мне, боюсь Страшного суда Божия!;

— Ох! Ох! Страшен суд Божий! — опять заревела черная братия.

— Долой никонианские книги! Долой еретическую блевотину!

Кирша понял, что ему ничего не оставалось делать, как поскорей убираться из монастыря. Сотники, которые безмолвно стояли у него за спиной, повернулись к выходу и, держа сабли наголо, прошли сквозь ряды черной братии. Вслед за ними шел Кирша с блюдом под мышкой. За Киршей вышли из собора Геронтий и другие черные священники.

Перед собором стояли в сборе все монастырские ратные люди. Впереди их сотники Исачко и Самко.

— Одумайтесь, пока не поздно, — сказал Кирша, направляясь к воротам.

— Поздно уж! — гордо отвечал Исачко.

— У нас дума коротка: приложил фитиль, и бу-бух! — пояснил Самко.

— Доложи воеводе, что мы за великого государя Бога молим! — крикнул Геронтий вслед удалявшемуся Кирше.

— И мы! И мы також! — подхватили черные священники.

Тогда Самко подскочил к ним, закричал: «Кто вам велел, долгогривые, за еретиков молиться!»

— Великий государь не еретик! — прогремел Геронтий.

— Нам великого государя не судить! — подхватили черные попы.

— А! Так вы все заодно! — приступил Исачко. — Мы за вас горой, а вы к нам спиной!

— Кидай, братцы, ружье! — скомандовал Самко, обращаясь к ратным людям. — Нам с еретиками не кашу варить! Пущай их целуются с стрельцами.

— Клади ружье на стену! — крикнул Исачко к часовым, стоявшим на стене. — Нам тут делать нечего, лучше в Кемском зелено вино кружать.

— Любо! Любо! — закричали ратные, бросая ружья. — В Кемской!

Часовые тоже бросили свои ружья и сходили со стены.

В это время откуда ни возьмись юродивый, сел наземь между черною братиею и ратными людьми, подпер щеку рукой и запел жалобно, как ребенок:

Чижик-пыжик у ворот,

Воробышек махонькой,

Эх, братцы, мало нас,

Сударики, маненько…

— Да, мало вас останется, как мы уйдем! — засмеялся Исачко. — Всех вас тут, что глухарей, лучком накроют.

Из собора высыпала вся черная братия. Впереди всех Никанор архимандрит, Нафанаил келарь и старец Протасий городничий. Увидав, что ратные покидали ружья, Никанор остановился в изумлении.

— Что это вы, братцы, затеяли? — тревожно спросил он.

— В Кемской, отец архимандрит, собираемся, — отвечал Исачко.

— Зачем в Кемской?

— Мед-вино пить.

— По старине Богу молиться, а не по новине, — добавил Самко.

— Да что с вами! — изумился архимандрит. — Кто говорит о новине?

— Вон они все, — Самко указал на черных попов, — за еретиков молиться хотят.

— Мы не за еретиков молимся, а за великого государя, — перебил его Геронтий.

— Ну и молитесь себе, а мы вам не слуги.

— Нам на великого государя руки подымать не пристало, руки отсохнут, — пояснил Геронтий.

— Ноли мы на великого государя руки подымаем? — возразил Никанор.

— На его государевых ратных людей, все едино.

— Много чести будет всякую гуньку кабацкую царской порфире приравнивать.

Между тем келарь Нафанаил, ходя меж ратных людей, бил им челом, чтоб они умилостивились, взяли назад ружья. «Братцы! Православные! — молил старец. — Будьте воинами Христовыми, не дайте на поругание обитель божию, святую отчину и дедину преподобных отец наших Зосима — Савватия: они, светы, стоят ныне у престола Господня, ручки сложимши, за нас Бога молят, да не излиет на нас фиал гнева своего. Детушки! Воины Христовы! Постойте за святую обитель, как допреж того стояли!»

Геронтий все более и более возвышал свой трубный голос.

— Кто противник царю, Богу противится! — перекрикивал он всех своею трубою.

Никанор понял, что наступает решительная минута, и закричал к ратным людям, указывая на Геронтия и на черных попов:

— Что на них смотреть! Мечите их всех в колодки!.. Мы и без попов проживем: в церкви часы станем говорить, и попы нам не указчики: у нас един поп Бог и его всевидящее око.

Не знал тогда Никанор, что его слова «без попов проживем» послужат источником того исторического явления в русской жизни, которое выразилось в «беспоповщине», — явления необыкновенно живучего[48].

Ратные кинулись на Геронтия и на всех черных попов и почти на руках стащили их в монастырскую тюрьму. А юродивый продолжал сидеть на земле и, раскачивая своею лохматою головою, жалобно причитал:

Эх, братцы, мало нас,

Сударики, маненько…

XI. ВОРОВСКОЙ АТАМАН СПИРЯ БЕШЕНЫЙ

— В ту пору, еще до Стеньки Разина, гулял на Волге воровской атаман Спиря, по прозванию Бешеный. Уж и точно что бешеный был! Такого я отродясь не видывал. Да и как его земля-матушка держала! Да она, поди, земля-то, и не примет его, окаянного! Был он родом из детей боярских, да только царской службы не служил, царским воеводам пятами покивал, и был таков: все считался в нетях, а братья его, у него было их четверо, все были в естях. Каждую весну собиралась его станица понизовой вольницы: как весна, так и кличет клич: «Эй вы, голые и босые, кнутом сеченные, катом меченные, холопы боярски и рейтары царски! Валите в мою станицу, по Волге-матушке гулять, зипуны добывать!» Ну и сыпанут к ему голутвенные да отчаянные, что осы на мед. А станы его были по Волге по всей, и в Жигулевых горах, и под Лысковом, и под Макарьем, и пониже Саратова, и повыше Царицына. Соберется это станица Спирина, не одна сотня голутьбы, не две и не четыре, а в тысячу шапок и больше того, соберется эта галичь, а косные лодочки у него давно готовы, вверх пузом лежат по жигулевским яругам, слетелось воронье драное да рваное, кто с ружьем, с ножом за поясом да за онучкой поворозкой, кто с кистенем, а кто и просто с дубиной да осиной, возьмут в руки Яровы весельца, грянут весновую службу, ну и пошла строчить строка кровавая: как к городу либо к боярской усадьбе, и пошел по крышам да по подклетью летать «красный петух», красными крыльями до неба машет, «кукареку» поет от зари до зари. А Спиря кричит: «Добывай, братцы, зипуны с плеч боярских да с подьячих, крапивного семени, а коли зипуны не посымаются с плеч, с кожей сымай!» Хоть и боярское отродье сам-от атаман, а готов был всех бояр да подьячих в ложке